Вот тебе парадокс, от которого хочется выругаться: человек, который навечно украл себе красный, сам запирался в сантиметрах от белого. «Белая коллекция» 1968-го — и после неё индустрия поперхнулась чёрно-белым буддизмом, который так мило пытались переупаковать. Валентино Гаравани родился бы сегодня, наверное. А вместо огней — он бросал слова в лицо, и собеседники оставались с открытыми ртами, не зная, как это перенять.
Он не из тех, кто машет фланелями на вечеринках. Он из тех, кто произносит фразу — и ты стоишь, молчишь, потому что правда выбита клеймом.
О том, чего хотят женщины
«Я знаю, чего хотят женщины. Они хотят быть красивыми». Казалось бы — банальность, манифест, исповедь, выдранная из себя под утро с остатками шёлка на пальцах. А внутри — как раз резаное. Каждая строчка — скальпель по горячей коже.
«Женщина хочет одеваться так, как другие. И страдает, если действительно одета так, как другие». Вот тут — под дых. Думали, старый итальянец только про кружевные рукава и подолы, которые касаются пола? Второй дубль. Он видел в людях эту усталую верность привычному, эту привязанность к «как у всех» — и говорил прямо, без прикрас.
Про вечернее платье, которое при ходьбе выставляет лодыжки напоказ — «Это самое отвратительное, что я когда-либо видел». И всё. Точка. Без оговорок, без «хотя я понимаю». Просто — отвратительно.
Красный как приговор
Тридцать с чем-то оттенков. Не помешательство — а понимание. Он точно знал: «Жизнь, смерть, страсть, лучший способ покончить с тоской — вот что такое красное». Женщина в красном — не обложка. Навязчивая мысль. От неё глаз не оторвать, и он это понимал с такой точностью, что тревожно.
Причём — ни разу «мой красный». Только «красный». Как первоэлемент, как алхимия, как кровотечение, перед которым не прикрываются.
Про работу, которую не хочется бросать
«Я похож на грузовой поезд. Работаю над деталями, собираю их, играю с ними годами — но всегда остаюсь на одном пути». Шесть тонн энергии, везущей к декоративной молнии. И при этом каждая шестерёнка на месте. Здесь нет ни грамма тщеславия — только механизм упрямого человека, который не умеет иначе.
«Мне совсем не нравились 80-е. Это был вульгарный момент моды». Ни капли ностальгии к эпохе, которая кормила его. Если негоже — так негоже. Он не выносил невкусного, даже если его за это кормили отлично.
«Я перфекционист и поэтому всегда недоволен». Вот это, пожалуй, самая честная вещь, которую он говорил. Потому что большинство кутюрье говорят «я перфекционист» и имеют в виду «я важный». А он — я никогда не остановлюсь, потому что остановка для меня равна смерти.
Про соперников и прощание
«Мои соперники остались позади, но сейчас я об этом не думаю. Моя цель — финишировать на подиуме, а потом посмотреть, где все остальные». Это либо наглость, от которой мурашки, либо спокойствие человека, который никогда в жизни не смотрел на часы.
«Я не жалею ни секунды о своем выборе, потому что у меня было самое прекрасное и приятное время в мире». Произнёс бы кто-нибудь другое — посмеялись бы. Но это Валентино, и у него не было права на слабость. Вообще.
«Способность придумывать — суть модного дизайна, умение воплощать свои идеи — суть ремесла». Казалось бы — плatitude, да? Но только он мог сказать это так, что начинаешь верить: за этими словами — целая жизнь, а не расписание лекций для начинающих.
Три вещи, которые он никогда не прощал
- Вульгарность — даже если она катится на трендовой волне.
- Одержимость «как все» — при том что желание быть частью чего-то нормальное и понятное.
- Недоверие к простоте — потому что «одеваться в простые вещи и выглядеть просто — не одно и то же».
«Никто не хочет выглядеть старомодно, но мода циклична, и от этого не уйдёшь». И он знал это не как теоретик, а как человек, который сам превращал циклы в свою территорию. Ему бы сегодня исполнилось столько-то. Но он, кажется, всё равно сидел бы за столом и спорил бы с деталями. Пока поезд не догнал семафора.
